Но мне –
люди,
и те, что обидели –
вы мне всего дороже и ближе.
Видели,
как собака бьющую руку лижет?!
(«Облако в штанах»)
(Ай) Я буду петь свою музыку,
(Ай) Самую честную музыку,
(Ай) Музыку сломанных глаз,
(Ай) Музыку желтого снега,
(Ай) Музыку черного пьянства,
(Ай) Музыку нашего детства,
(Ай) – Музыку про нас.
(«Ай»)
---------
Мой стих трудом громаду лет прорвет
и явится весомо, грубо, зримо,
как в наши дни вошел водопровод,
сработанный еще рабами Рима.
(«Во весь голос»)
…Где я глядел во все глазищи, но увидел лишь одно:
Бесконечные трущобы в бесконечное окно
(«Бит шатает голову»)
Улица провалилась, как нос сифилитика.
Река – сладострастье, растекшееся в слюни.
Отбросив белье до последнего листика,
сады похабно развалились в июне.
(«А все-таки»)
Пропадаем, коротая дни, в попытке остаться живым,
Остаться бы людьми.
(«Аллилуйя»)
Я заглядываю в пряные рты кабаков,
Где твои запахи липнут к рукам дураков,
Где, прикидываясь мной, шалый от слепоты,
Актеришка-Господь целует твои следы…
(«Хозяйка»)
Обращение к Всевышнему наполнено безысходностью:
«А перед выцветшей иконою Господа молю» («Бит шатает голову»), – лирический герой так же, как у Маяковского, берет на себя миссию спасения людей, но выбирает жесткие и радикальные способы направления
в сторону новой жизни: «Мой рэп – это молитва, только
с бритвою во рту» («Пуля-дура»).
Значит — опять
темно и понуро
сердце возьму,
слезами окапав,
нести,
как собака,
которая в конуру
несет
перееханную поездом лапу.
(«Облако в штанах»)
Этот собачий поцелуй, этот собачий поцелуй,
Этот собачий поцелуй предназначается тебе,
Предназначается тебе,
Хозяйка-хозяйка.
(«Хозяйка»)
Но мне –
люди,
и те, что обидели –
вы мне всего дороже и ближе.
Видели,
как собака бьющую руку лижет?!
(«Облако в штанах»)
(Ай) Я буду петь свою музыку,
(Ай) Самую честную музыку,
(Ай) Музыку сломанных глаз,
(Ай) Музыку желтого снега,
(Ай) Музыку черного пьянства,
(Ай) Музыку нашего детства,
(Ай) – Музыку про нас.
(«Ай»)
---------
Мой стих трудом громаду лет прорвет
и явится весомо, грубо, зримо,
как в наши дни вошел водопровод,
сработанный еще рабами Рима.
(«Во весь голос»)
…Где я глядел во все глазищи, но увидел лишь одно:
Бесконечные трущобы в бесконечное окно
(«Бит шатает голову»)
Улица провалилась, как нос сифилитика.
Река – сладострастье, растекшееся в слюни.
Отбросив белье до последнего листика,
сады похабно развалились в июне.
(«А все-таки»)
Пропадаем, коротая дни, в попытке остаться живым,
Остаться бы людьми.
(«Аллилуйя»)
Я заглядываю в пряные рты кабаков,
Где твои запахи липнут к рукам дураков,
Где, прикидываясь мной, шалый от слепоты,
Актеришка-Господь целует твои следы…
(«Хозяйка»)
Обращение к Всевышнему наполнено безысходностью: «А перед выцветшей иконою Господа молю» («Бит шатает голову»), – лирический герой так же, как у Маяковского, берет на себя миссию спасения людей, но выбирает жесткие и радикальные способы направления
в сторону новой жизни: «Мой рэп – это молитва, только с бритвою во рту» («Пуля-дура»).
Значит — опять
темно и понуро
сердце возьму,
слезами окапав,
нести,
как собака,
которая в конуру
несет
перееханную поездом лапу.
(«Облако в штанах»)
Этот собачий поцелуй, этот собачий поцелуй,
Этот собачий поцелуй предназначается тебе,
Предназначается тебе,
Хозяйка-хозяйка.
(«Хозяйка»)